April 26th, 2019

Кто-то другой...

Это было в начале 90-х годов прошлого века.

Летнее утро. Местный поезд темно-бордового цвета медленно приближался к Смоленску.

Это рабочий дизель. Люди едут к началу рабочего дня на свои фабрики. Пахнет вареной колбасой и плавленым сыром. В воздухе взвесь обрывков фраз и междометий, а также иных звуков, издаваемых homo sapiens:

- А что ваш Руцкой? Вообще ни о чем.

- А что ваш Ельцин? Алкоголик.

20-летний студент вздрагивает: скорее всего, где-то происходит что-то важное? Но что может быть важнее двадцати лет, первой любви, вкуса вина и поцелуев? И что может быть важнее томика Набокова! Это единственный предмет, взятый в дорогу. Студент читает роман, который изменит все его существование. «Подлинная жизнь Себастьяна Найта». Кстати, «подлинная» существенно лучше нежели «истинная».

В романе тоже ведется речь про поезд. Автор едет к своему смертельно больному брату и боится не успеть. При этом он точно не знает даже названия городка под Парижем, в больнице которого умирает Себастьян Найт. Поезд из романа похож на наш: так же душно и так же тесно от ног.

В 20 лет почти все люди – символисты. И этот образ – поезда как жизни – ярко впивается в душу студента. Каждый едет в этом поезде. Просто не все об этом знают. Ты можешь ехать в дешевом плацкарте или в самом фешенебельном люксе – не имеет значения.

Во-первых, время в любом случае неумолимо уносится в прошлое.

Во-вторых, ты, все равно, точно не знаешь куда ехать.

А в-третьих, ты едешь навстречу смерти, в соответствии с неизбежной и странной привычкой людей - умирать.

В концовке романа Набоков производит контрольные выстрелы в студента: «Маска Себастьяна пристала к лицу и сходства уже не смыть. Я – Себастьян, или Себастьян – это я, или может быть оба мы кто-то другой, кого ни один из нас не знает».

Действительно очень сложно зафиксировать человека на месте, потому что все время что-то меняется. Не зря какой-то великий немец говорил о том, что бояться смерти не нужно, поскольку каждый новый день для человека, по существу, это новая жизнь. Так что, засыпая – мы умираем, а засыпать мы привыкли и это не страшно. Запомните – может быть полезно для тех, кого угнетает постоянное исчезновение, умирание, сползание в прошлое.

Попробуйте понять того же Набокова. Какого из них?

Энтомолога? Писателя? Создателя шахматных задач? Сына известного политического деятеля? Себастьяна Найта?

Ну вот сын, например… Яркий пример торжества случая. Что если бы отец Набокова был на 10 метров дальше от Шабельского-Борка? Или если бы Таборицкий осознал и принял свое еврейство лет за пять до всех этих событий? И не было бы выстрела в отца Набокова и позорной службы еврея у нацистов…

Эффект бабочки. В эссе о Набокове звучит особенно двусмысленно.

Поэтому и видят люди одного и того же человека по-разному.

«Подлинная жизнь Себастьяна Найта» - тонко и запутанно о человеческой жизни.

«Трагедия Себастьяна Найта» - легкая, коммерческая чушь, густой поток философической патоки.

«Исчезновение Себастьяна Найта» - умер в 1936-ом и изгибы последних трех цифр напоминают нам об Эль Добычине-Найте, ушедшем из дома и пропавшем в этом же году. При этом несомненно, что человек и сам себя плохо знает и вряд ли способен корректно, без искажений рассказать о себе. Вот даже Стравинский и двоюродный брат Набокова, Николай, на известном ролике в Ютубе хвалят Чивас Регал, но при этом пьют Джо Уокера. Как тут разобраться?



Как не быть ошеломленным и опрокинутым в безнадежность понимания, когда в одном состоянии тебя воодушевляет и поднимает выше категорического императива вид звездного неба над головой, а в другом это же звездное небо вызывает тошноту и брезгливость? И принципиальной разницы нет – знаешь ли ты наизусть молитвы всех конфессий на земле или наспех сооружаешь для себя мягкого, теплого, смутного от слез Бога. В любом случае человек непознаваем. Маска Себастьяна Найта, придуманный нами поезд, приезд к смертельно больному родственнику – вот наша судьба.

А дальше – как повезет. Набоков представляет не самый плохой вариант: вас пускают в больницу и показывают спящего родственника. Вы умиленно смотрите на него, но через некоторое время вас извещают об ошибке – это другой человек, а ваш брат умер семь часов назад. Как раз тогда, когда вы дремали тревожным сном в поезде. Но вам подарили минуты умиления и счастья от того, что вы успели – надо быть благодарным судьбе и за это. Этот момент кажется Набокову настолько важным, что в иной транскрипции мы находим его и в другом месте «Подлинной жизни…». Себастьян Найт едет в Рокебрюн – место смерти своей матери. Ходит по поселку, его обуревает море эмоций. Настоящих, подлинных, истинных. Но потом, гораздо позже выясняется, что он был не в том Рокебрюне. Мать умерла совершенно в другом месте. Но пережитых эмоций у нас никто не отнимет. И не отменит. Набокову точно понравилась бы история Хенкуса Хапенчкуса. Надгробная табличка, на которой дата рождения позже даты смерти. Это по-набоковски.

Как и это: «Ходят слухи, что всякий из живущих в Монтрё рано или поздно покинет его навсегда».

Тем не менее, будет жива надежда на то, что когда-то наш поезд остановится на вокзале, и ход времени приостановится, и экзистенциальная безнадежность нашего существования будет поколеблена…

И станет ясно, как будет дальше жить тот студент…или Себастьян Найт…или кто-то другой…