all_decoded (all_decoded) wrote,
all_decoded
all_decoded

Categories:

Павленский и Галиндо

Никогда не был фанатом современного искусства.
Но вот сейчас - после Павленского в том числе - понимаю, что это искусство настоящее и оно настолько созвучно своему времени, что пробирает до дрожи.
Или вот почитайте про художницу из Гватемалы Регину Хосе Галиндо и посмотрите ну вот это хотя бы (хотя предупреждаю - впечатлительным лучше не смотреть):



И опять с удовольствием отмечаю, что многие, очень многие деятели современного искусства связаны с Брянском... Ну вот, Юрий Погребничко, один из интересных современных театральных режиссеров... Жил и работал в Брянске и очень вкусно об этом рассказывает в своем интервью. Где-то немножко обидно для нас, жителей Брянска, но мы-то знаем - все вы над нами посмеиваетесь, но без нас не было бы и вашего успеха - уж мы-то знаем...)))

Под катом "брянский" фрагмент интервью



И тут позвонил мой однокурсник Валера Прохоров, который к тому времени работал в Брянском театре: приезжай, говорит, в гостиницу, в Москве сейчас наш главный режиссер, познакомишься. Мы напились там сразу, ну и сговорились про работу. А на следующий день я просыпаюсь и понимаю, что подняться не могу. Хотя привычка-то пить была.
В Новокузнецке театр был огромный, и на каждом этаже буфет, где продавали алжирское вино. Самое интересное, что история из этого и складывается — когда, где и что пили. Вот было время, когда везде пили вермут. Не тот вермут, который итальянский, а было такое советское изобретение. Дело в том, что в СССР цены по всей стране были одинаковые, что в Москве, что на Камчатке, то есть наценка была, но маленькая: если здесь вино стоило рубль, то там, положим, — рубль тридцать. А как вино перевезти, чтобы оно осталось дешевым? Очень просто (хотя это, по-моему, Ленинская премия): его надо превратить в порошок и потом развести водой. Вот так стали делать вермут. Его разводят, осадок только остается. Сам вермут синий такой. Но его все пили. Потом пошел «Солнцедар». Потом «Лучистое». А вот алжирское вино — как потом оказалось, шикарное было французское вино, но никто в этом не понимал и пить его не хотел, поэтому стали делать крепленым, 18 градусов.
Так вот мы в этих буфетах каждый день — подойдешь, выпьешь алжирского, оно дешевое, потом еще. Ну, а вечером — коньяк «Плиска», сладковатый такой, я помню, однажды им отравился, и не на один день, надолго запомнил. Недавно был в Болгарии, мне предложили коньяк, я сразу про это вспомнил и сказал, что «Плиску» не буду. Они удивились, это их гордость.

— То есть пили очень много?

— Для нас все это было в порядке вещей, наше поколение так себя вело. Так и в тот день: встать не могу, Тамара говорит — ты лучше уж туда не езди, не надо, и я уже было решил остаться, но тут приезжает человек от театра, завлит по прозвищу Ватрушка: ну как же, вас, говорит, ждут. В общем, поехал.
В Брянске все очень хорошо, но все спектакли были так себе, не знаю почему. За один я даже получил диплом в Костроме: я поставил одну местную пьесу, точнее, книжку, в пьесу я сам ее переделал, деньги даже за инсценировку получил, мне автор прислал мою часть. Перипетии не помню, но в одной сцене заседает тройка: ну, кагэбэшник, от партии представитель и от власти — и между ними начинаются распри. А на сдачу спектакля приходит комиссия. Одно время такую практику, прием комиссией, отменили было, но потом опять начали, тем более тема местная, важная, вообще главный режиссер должен такие пьесы ставить, но он не захотел. Комиссия сидит, занавес открывается, а через несколько минут закрывается. Не пришел тот, кто кагэбэшника играет. Что выяснилось? Он запил. И объяснил так, что к нему пришли из КГБ, сказали: если ты сыграешь, тебе будет плохо. И он решил от роли отказаться. Короче, его уволили, другого назначили, тот прекрасно сыграл, никто его не трогал.
Главный режиссер в Брянске был милейший человек, у него была жена — спортивный врач и собака — боксер, но пятнистый, Деззи, она всегда сидела у него в кабинете. Когда разбирали спектакли, думали, послать на фестиваль или нет, он сказал: понимаете, я хожу на собачьи выставки, где все боксеры одинаковые, но надо же кого-то выбрать лучшим, и выбирают моего, потому что он пятнистый. Ну вот и ваш спектакль такой. Послали его в Кострому, получил диплом.
И еще один спектакль был, вот там я впервые вставлял в современный текст чужие куски — из Шекспира, из «Короля Лира». «Из ничего не выйдет ничего». Пьеса была паршивая. То есть первый акт был очень хороший, а второй нет, не то. Хотя он заканчивался песней, был у нас артист такой, лохматый, потом в «Современник» ушел, так он пел здóрово: «Ты припомни, Россия». Мы премьеру в Бежецке играли, так зал встал. Может, из-за песни.
Ставил еще «Бешеные деньги», Прохоров там играл главную роль, что неожиданно по амплуа, обычно Василькова играет герой, а тут — комик. Прошел спектакль хорошо. Хотя что значит хорошо? Классика. Кто ее смотрит.

— А тогда в Брянске была публика? Или в Шахтах?

— В Шахтах, кстати, зал заполнялся. В Брянске нет. А, допустим, в Орле, рядом, хорошо ходили. Орел был и до революции традиционно театральным городом, а Брянск не был никогда. И это непонятно почему.

— В провинции актер сильно портится?

— Думаю, да. Всякое, конечно, может быть, но если не портится, значит, не играет. Как говорят: не наиграешь — не сыграешь. Вот Прохоров: я его пригласил на Камчатку, мы же в институте вместе учились, он хороший был, а приехал, смотрю — вот дерьмо-то. Много играл в Брянске во всякой дряни и приобрел налет такой — провинциального актера, но потом выправился, избавился от этого.

— Вам не было обидно, что так хорошо начали — ЛГИТМиК, Сирота, Таганка, а потом вот Брянск, Шахты, провинциальные города, дикая публика?

— Да ведь кругом были товарищи, всегда те же самые. Сейчас я уже кое-что могу сказать о себе как об общественной функции, а тогда я вообще ничего не понимал. Что хочу, то и делаю. Ну, а так, конечно, — нет работы, нет денег, ботинки не на что купить, жилья нет, а где-то ночевать надо.

— А прописка-то московская была?

— Ну, я же женился на Тамаре, она получила от театра квартиру. Да, была лень, безответственность, все такое — но это я со стороны сейчас понимаю, а на самом деле я всегда находился внутри своей компании, где меня понимали, правильно оценивали. Мне кажется, что Юра Кононенко эту житейскую неустроенность больше переживал, это я сейчас задним числом понимаю. Когда я уехал в Питер, мне родители присылали деньги, хотя отец был очень расстроен, да и мама. Мой друг, художник Борис Кочейшвили, недавно вспоминал, как моя мама его пытала: «Боря, как там Юра, что же он живет где попало, он мотается по театрам, одна у него жена, другая… А он хоть талантливый?» Ну, а что такое — талантливый? Это как померить? Народный артист? Лауреат государственных премий, что я теперь и есть? Жалко, что она не узнает уже. Тогда ее это волновало, а меня — нет. И сейчас, честно говоря, не трогает.

— Ну и дальше что — вот текла жизнь…

— Жизнь не течет. Я сейчас репетирую «Чевенгур» Платонова, там есть фраза: «Время течет только в природе, а в человеке стоит тоска». В действительности с самого начала, как только я — поздно очень — себя осознал, ну лет в двадцать, восемнадцать, уже учась в институте и встретившись со своими товарищами, с Кононенко — и может быть, даже с ним одним, хотя вокруг него всегда был народ какой-то, — тогда я и обнаружил именно это, что сформулировал Платонов, вернее, его герой. Но это не моя заслуга, это серьезные тексты мне объяснили, я понял, что важно, а что нет, и тогда все стало на место. А само это понимание — ну оно дано просто, я как-то именно что обнаружил: а, вот оно что, ну ясно. Сама личность — это производное от существования людей в конкретном пространстве. Вот рождается маленький человек, и он сразу наталкивается на всякие запреты, ему объясняют, где его границы и что надо делать среди этих людей с их ценностями. Но имеет ли он что-то еще, до того? Да, имеет и более серьезное, но это не развивается обычно, остается на уровне детского. Знаешь, так говорят — в этом человеке много детского: это не похвала, это значит, что в нем осталось то, что должно было вырасти, но не выросло.
Вопрос: как с пространством работать? Не технически, а с сутью пространства. А действительно, как с ним работать, как привлечь к себе любовь пространства? И в какой-то момент вдруг становится понятно — как. И это быстро надо ухватить, изложить, в два дня. Если долго не фиксируешь — забываешь. Вот прямо сразу, когда эта общая идея появляется визуальная, она как-то в тебе развивается, ты делаешь экспликацию, и сил уже нет, отложишь, завтра снова, ну и так в два дня сделаешь. А если отложить — все, уйдет.
Мы в институте играли сцену из пьесы Розова «Затейник». И Розов к нам приходил, рассказывал про эту пьесу. Там герой работает массовиком-затейником на юге, куда приезжает его старый знакомый, они начинают разговаривать, и выясняется, что когда-то они соперничали из-за девушки, а у этого друга папа был кагэбэшник, и он от имени папы так всех запугал, что затейнику пришлось уехать, а друг женился на той девушке. Рассказываю вот почему. Розов говорил, что написал первый акт, а второй акт был им задуман, но он срочно уехал за границу в командировку и пока там был, просто забыл, что хотел написать. И я Розова понимаю, действительно забываешь. Я могу даже помнить, что вот именно эти герои должны разговаривать, и знаю, о чем, но они не разговаривают; сажусь писать — а нет, не разговаривают, все упущено.

— Когда появился стиль Погребничко?

— Да сразу, мы и в самодеятельности так работали. И в училище — надо было поставить «Двенадцать» Блока, так я его сразу как надо и поставил. Или вот Роза Абрамовна репетировала «Зыковых» очень долго, годами одно и то же, все посмеивались над этим. Так вот, а я сразу знал, как их поставить. Именно сразу и вижу, то есть нельзя сказать — визуальный образ, но сразу видишь все в целом, еще и сочувствуешь происходящему. Ну вот, например: бывает в кино такая картинка, пусть банальная, но пробирает. Общий план поля, по которому бегут солдатики и кричат: «Ур-а-а!» Я в это время та-а-ак переживаю. Я знаю, что это кино, но почему до слез?

— Это рефлекс какой-то, сигнал идет от подсознания.

— Да, вот на этом все и строится. Остальное — дело техники.

— Вы говорите о том, что нужно поймать, почувствовать некое состояние…

— Это ничего не объясняет, нельзя так поставить спектакль. Что значит состояние? Выпил стакан водки — вот тебе и состояние.

— А почему нет? Водку для этого и пьют, и спектакль, и водка — разные способы для того, чтобы поймать состояние.

— Но вообще-то «состояние» — хороший термин, речь идет об этом. О возможности почувствовать что-то, чего мы не являемся участниками, но что уже где-то есть.

— Но вернемся к прошлому. Чем закончилась ваша жизнь в Брянске?

— Три года прошло, это долго, я уже не мог там находиться, да и жена в Москве, а Брянск далеко все-таки, ехать восемь часов, целую ночь. Меня пригласили во Владимир, в то время туда приехал главным такой режиссер Олег Соловьев, и с ним очередным работал Владимир Пази, в высшей степени порядочный человек, режиссер хороший, они там были вдвоем, молодые ребята, я им позвонил, они говорят: давай, приезжай.
В провинции в сезон тогда должно было быть примерно восемь премьер. Ну, главный режиссер ставит два спектакля, это его норма, потому что если он поставит три, ему надо платить за переработку. А если работаешь очередным, надо сделать три, а то и четыре спектакля, это тяжело.
Репертуар был хороший, театр новый, публика хорошо ходила, тем более что приезжали из Москвы артисты. Там, например, шел спектакль «Сталевары», было написано на афише: по мизансценам МХАТа. Для чего? А приезжал Евстигнеев, играл свою роль, двойная цена. Евстигнеев говорил: «Для меня этот спектакль очень трудный» — и потому ломил какие-то большие по тем временам деньги. Но директор как-то исхитрялся, зал-то полон. То есть что значит полон? Висят на люстре! Евстигнеев играет три дня и делает театру план. Или вот был спектакль как в «Современнике», «Двенадцатая ночь», приезжали Олег Табаков и Анастасия Вертинская. Табаков — шикарнейший провинциальный актер в таком настоящем, экзотическом смысле. Он потрясал публику, и меня в том числе. Театр громадный, гримерки далеко, и он, выходя из гримерки, пробовал голос: о-а-о — да так, что в зале слышали, и хотя они его не видели и не могли знать, что это Табаков, но они его чувствовали и аплодировали. Такого успеха я никогда не видел, нигде.
Во Владимире я поставил Вампилова «Прощание в июне» и сам там играл Колесова. Потом еще повесть Василя Быкова, взял инсценировку Салюка (Владимир Салюк, тогда режиссер МХАТа. — Ред.), немного переделал.
А потом во Владимир приехал Толя Серенко, его из Брянска выгнали. Там шел спектакль «Эхо брянского леса», его лет 15 играли, постоянно восстанавливали к юбилеям. И вот такая патетическая мизансцена — партизаны в тельняшках, со знаменем, их сейчас расстреляют, — и в это время помрежу вдруг кто-то говорит: смотрите, смотрите, пьяный человек под знаменем! Ну, в общем, уволили Серенко, то есть он сам вынужден был уйти по собственному.



Только на 99% вместо "Бежецк" надо читать "Бежица".))
Tags: Брянский край, Современное искусство
Subscribe

  • Самолеты и бобры

    У О'Генри были "Короли и капуста". А у меня будут "Самолеты и бобры". У О"Генри они были потому, что только про них не было написано. А у меня они…

  • "Записки партизана"

    Почти 10 лет назад - ужас! - я публиковал фрагмент мемуаров Константина Тихоненкова, комиссара Брянского районного партизанского отряда имени Щорса…

  • Фанданго-2021

    У Александра Грина есть рассказ "Фанданго". И говоря о цыганах автор там делает такой прогноз: "Что им история? эпохи? сполохи? переполохи? Я видел…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments