all_decoded (all_decoded) wrote,
all_decoded
all_decoded

Ноу-хау Брянского отдела НКВД

Прочел вот такую замечательную книжку:

Обложка

Основу книги составляют воспоминания бывшего Главного военного прокурора генерал-лейтенанта юстиции Афанасьева Николая Порфирьевича, который с 1938 по 1939 год был военным прокурором Орловского военного округа и недавно уже упоминался мной в материале о деле Головачева. И вот выяснилось, что Афанасьев оставил мемуары в которых подробно описывает в том числе и орловский период своей жизни.
Мемуары поразительные. В части интересующей меня, например, тут можно обнаружить подробные свидетельства Афанасьева о том как проводились выездные заседания Военной Коллегии Верховного Суда. В Орел приехал член Военной Коллегии Орлов Александр Моисеевич и "судил" так: "Все дела разделены на две категории (причем на обвинительном включении есть пометка). «Первая» означает вынесение по делу смертного приговора — расстрела, «вторая» дает возможность вынести наказание в 25 лет лишения свободы...
Судебное заседание, обед, на котором присутствующие не стесняли себя возлияниями, и все услышанное так угнетающе подействовало на меня, что я, сославшись на приступ язвы желудка, едва выбрался из этого «приятного» общества. Больше на суд я не ездил, а потом от Осипова узнал, что приговоры по делам писались «чохом» — вечером, после закрытия заседания. И все, кто был определен по «первой» категории, там же, в тюрьме, ночью расстреляны в присутствии Орлова.
Таким вот образом «судил» Орлов. Люди, заранее обреченные, были лишены возможности сказать в свое оправдание что-либо. А Орлов лишь «оформлял» эти убийства. Сколько всего «рассмотрел» вел Орлов в то время, не знаю, но дня через 3—4 он в своем вагоне уехал не то в Курск, не то в Воронеж, продолжать свое судилище в другом месте".
Добавлю, что это судилище касалось и военнослужащих РККА. В октябре 1938 года в Орле судили военнослужащих 6 стрелковой дивизии, в Курске - 55 стрелковой дивизии, а в Воронеже - 19 сд. Вот так и прокатился Орлов по Центральной России выпивая, закусывая и сея смерть.

Но есть в судьбе Орлова фрагмент, который хотелось бы, чтобы запомнили те, кто сегодня ведет себя подобным образом, бездумно ломая человеческие жизни. Вот как описывает этот финальный фрагмент жизни Орлова Афанасьев: "После смерти Сталина Орлова привлекли к ответственности за его «суды», но отделался он только легким испугом. Пенсию и звание «полковник» ему сохранили. Умер он в госпитале при довольно трагикомичных обстоятельствах. Лежал в палате он один, вторая койка была свободной. В один из дней на эту койку прибыл новый больной. Стали присматриваться друг к другу. Орлов спросил фамилию новичка. сказав, что он почему-то помнит его. Сосед спросил его, а кто он? Орлов отрекомендовался. Тогда новоприбывший соскочил с кровати и с криком: «А, так это ты мерзавец и сукин сын судил меня, и из-за тебя я просидел 17 с половиной лет в лагере».
Орлов, как заяц, соскочил с кровати и бросился бежать к дежурной сестре. Там сделалось ему плохо. С испуга сдало сердце и через несколько часов он умер".


После свертывания работы "троек" у "органов" возникла проблема - арестованных много, а "оформить" всех не успели. Пришлось им к этой работе подключать и военных прокуроров. Афанасьев, в частности, занимался гражданскими делами у нас, в Брянске. Под катом можете прочесть отрывок из его мемуаров, касающийся того, каким нехитрым способом фальсифицировались дела в Брянском горотделе НКВД:



Во время следствия по делу Симановского, вернее, на собрании парторганизации НКВД, о котором я уже говорил, двое выступивших сказали, что беззакония творились не только в Орле, но и в области, особенно в г. Брянске. Начальник горотдела там был не то Кузьмичев, не то Кузьмин, друг Симановского. Брянск в то время, хотя и большой промышленный город, был районным центром, в подчинении Орлу.
Я решил сам съездить туда и выяснить, что там происходит. И вот что получилось.
Начальник горотдела встретил меня очень любезно. Чувствовалось, что он хорошо информирован, что произошло в Орле (да и Москве тоже). В производстве горотдела было примерно около 50 дел и столько же арестованных, которые содержались в городской тюрьме. На мой вопрос, в каком положении дела, начальник как-то растерянно ответил: «Знаете, товарищ прокурор, прослышали как-то заключенные, что есть постановление ЦК и СНК (такое постановление было — о прекращении массовых арестов), и вот все, кто раньше признавался, все как один от своих прежних показаний отказались. Я спросил: «Говорите откровеннее, показания от них ранее выбивали?»
«Что вы, товарищ прокурор, — не было этого». «Ну ладно, — говорю, — давайте разбираться вместе, в чем дело и почему отказы». В Брянске тоже оказалась контрреволюционная группа или банда, ставившая перед собою цель вредительства на железнодорожном узле, паровозно-вагонном заводе и в арсенале. Кроме того, готовилась диверсия на артиллерийском складе... Среди арестованных были бывшие троцкисты, интеллигенты, много рабочих. Обращало на себя внимание то, что в первые 7—10 дней после ареста арестованные категорически отказывались от признания вины. А потом сами же из тюрьмы писали заявления следователям и просили вызвать их на допрос для дачи «чистосердечных показаний о своих преступлениях». Редак¬ция этих заявлений несколько разнилась, но смысл был везде один: «осознал бесцельность дальнейшего запирательства», «хочу разоружиться» и т.д. Давались обширные показания, развивались планы грандиозного вредительства, подготовки взрывов, пожаров, крушения поездов и т.д. Но, кроме показаний, ничего не было, везде все было тихо, даже небольших аварий и то не было.
Почему же от всех этих показаний арестованные потом отказались? Я подолгу разговаривал со многими арестованными и один, и в присутствии начальника горотдела. Все в один голос твердили, что в горотделе к ним относились хорошо, вежливо разговаривали следователи. И не было со стороны их какого-либо нажима или давления, а тем более угроз — писать заявления о вызове, а потом на допросах давать «признательные показания».
Говорили лишь о драках и избиениях в тюрьме. Все стало ясно после допроса арестованного еврея, бывшего заведующего аптекой, который тоже давал показания.
После ареста его сразу же доставили к следователю НКВД (кстати, знакомому). Тот заявил, что на этого аптекаря поступили данные, что он участник контрреволюционной организации и, пользуясь своим положением, согласился давать яд из аптеки, чтоб отравить в городе водопроводную воду. Аптекарь категорически отверг это обвинение, как ложное и клеветническое.
Следователь в ответ заявил, что не исключает такой возможности, но все это надо проверить — что он и сделает. Но, к сожалению, его до проверки он освободить не может. На другой день арестованного аптекаря из помещения при НКВД перевели в тюрьму.
Едва в камере за ним закрылась дверь, как находившиеся там заключенные набросились на аптекаря и с криками «А, жидовская мор- ла, ты вздумал отказываться от признаний» начали его избивать. Кто и чем бил, аптекарь не помнит, очнулся он в грязи подле параши, стоявшей в углу камеры.
В течение дня этого еврея били еще несколько раз, а на ночь затолкали под нары, заявив, что не выпустят его оттуда до тех пор, пока он не напишет заявление следователю о желании сделать признание в своих преступлениях.
С утра его опять начали бить, так что к вечеру он решил написать требуемое заявление, имея в виду уже следователю объяснить причину...
Как только аптекарь согласился на заявление, арестованные начали стучать в дверь, сначала появился надзиратель, а затем принесенные им бумага и чернила.
Заявление было написано под диктовку арестованных и взято надзирателем. Избиение прекратилось.
На другой день аптекаря вызвал на допрос следователь и очень любезно сообщил, что получил его заявление и рад, что арестованный сам решил помочь следствию своими показаниями.
Аптекарь обстоятельно объяснил, чем вызвано заявление, что же касается обвинений против него, то, как он ранее заявлял, он ни в чем не виновен.
Сделав удивленное лицо, следователь лишь сказал: «Не может быть. Вот мерзавцы. Это безобразие. Я приму меры». И тут же согласился поместить аптекаря в другую камеру, пока он сам разбирается с его делом.
Едва этого еврея доставили в тюрьму и привели действительно в другую камеру, как обитатели ее, тоже общим числом человек 10— 12, набросились на него: «Ах ты, сука, сволочь и провокатор, обещал давать показания, а сам, едва переступив порог НКВД, отказался... Ну погоди, будешь знать, что за это положено...»
Теперь еврея били дней пять. Он уже сам просил написать следователю новое заявление и дать там показания, нужные следствию. Но его продолжали бить, не разрешали сидеть, а ночью беспрерывно будили ударами кулаков.
В общем на пятый день, окончательно вымотавшись, избитый еврей написал еще одно заявление и вновь был вызван на допрос.
На этот раз следователь встретил его недовольный: «Опять заявление подали и не поймешь вас, виноваты вы или нет, у меня тоже ограниченное время». Помня «напутствие» камерников, еврей ответил, что заявление его искреннее, и он хорошо понимает, что надо дать правдивые показания.
Кратко записав в протокол, что аптекарь «признается в преступлениях полностью», следователь отправил его обратно в тюрьму. При этом он сказал, что дня через два-три он запишет подробные его показания.
В камере уже знали о поведении аптекаря и в течение трех дней учили, что и как говорить на допросе. Называли фамилии (участников антисоветской банды), способы диверсии и их характер, которые намечались, и прочее.
И действительно, после этого появились показания, аптекарь безропотно все подтверждал, уточнял, уличал, причем при каждом перерыве допроса в камере ему давались дополнительные «указания и уточнения».
Не стоило большого труда установить, что в Брянске изобрели свою систему вымогательства показаний.
НКВД, как таковое, вроде было «в стороне», но в тюрьме выделили 4 камеры, заранее обработанных уголовников, и те за мелкие поблажки режима и обещание за «успешную» работу скостить сроки наказания, а еще, видимо, и для собственного развлечения «доводить» людей, которых к ним подсаживали, до «признания».
Конечно, этих уголовников заранее предупреждали и информировали, из кого и что требуется получить при допросе.
Выяснив все это, я позвонил в Москву Берия. По его приказу начальник горотдела был арестован. В Брянск выехали люди НКВД для расследования.
Что касается «дел» аптекаря и других, то мой заместитель Темиров сидел в Брянске более месяца и проверял. Подавляющее большинство обвинений, конечно, было просто сочинено. Арестованные были освобождены".


Tags: Большой террор, ОрВО
Subscribe

  • Брасовский партизанский. Неизвестные страницы

    А вот еще одна книжная новинка: Котов В.А., Брасовский партизанский. Неизвестные страницы, Одесса, Астропринт, 2020 Совершенно неожиданно - в…

  • Василий Ефимович Чернышёв

    Более трёх лет назад выкладывал биографические справки территориальных руководителей ВКП(б), из справочника: С.Г.Филиппов, Территориальные…

  • Сборник конференции 2014 года

    Обычное дело для страны в которой только и говорят о необходимости изучения военной истории: в 2020 году выходит сборник статей по итогам…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments